Йети князь Хибинский (bull_terier) wrote,
Йети князь Хибинский
bull_terier

Categories:

Алексей Болдырев

В facebook я нашёл одного автора юмористических рассказов. Пишет легко и очень красочно, в отличие от Zotov он не акцентрирует внимание на абсцентной лексике.
Ну а теперь один из его рассказов, остальные сами найдёте по ссылке: Алексей Болдырев


В восемь лет, на рыбалке, батя впервые назвал меня «старик». Тогда-то и появилось у меня седое пятно.

Батя был страстный рыболов. Если бы за хобби полагались награды, ему бы дали именное удилище с инкрустацией и гравировкой.
Ковыряние в носу на бережке с удочкой, – романтизм и художественная литература, считал он. Вот в ночное на сомов, или наплести как взбесившийся паук дюжину косынок и поставить все разом, чтоб полный рюкзак рыбы – это уже кое-что.
Я был ему спутником, даже в неоправданно рискованных для ребенка мероприятиях. Но, это материнская воля – мама рыбалку презирала, зато любила отца и потому благословила меня на приключения, чтобы тот был под присмотром.
После первого брака, у нее были железные основания не доверять мужской братии.
Повзрослев, я её понимаю. Вот что гонит уработавшегося с фрезером работягу, в кровный выходной, в ночь на сомов? Навьюченного, как ишак, за пятнадцать верст на педальной тяге, – машины-то нет, а автобусы туда не ходят.
А в мороз и вьюгу, – буровить дырки во льду? Да не с краешку, а сразу посреди бескрайнего водохранилища. Туда и обратно на лыжах. Это было выше её понимания, и она заподозрила – а не бабы ли? И крестила меня в дорогу.
Зимняя рыбалка, нд-а… Надо быть неугомонным Федором Конюховым, который уже не знает на что кинуться, – все покорено, пересечено, переплыто: на лыжах, веслах и даже шарах. Воздушных... Или залетевшим Федором Конюховым, которому приспичило февральских окушков.
Это жопа как скучно и холодно. Рыбаки посидят - посидят у лунок, и айда по соседям: покурить, пропустить по соточке, закусить мерзлым салом, – так весь световой день. А тебе – чай, бутерброды и белая равнина. Вот и шарахайся, покуда не угодил в трещину и не всплыл лицом в лунке: «Мужик, твой нашелся!»
А ночная рыбалка? – двухуровневая дамба на пятьдесят метров уходит в черную воду, – ни одногошенького человека, – лишь мы, и тупые сомы, ждущие крючка с пучком червей или лягушкой.
Нижний уровень – приступочек два с половиной метра шириной (с него рыбалят). Я сплю, остроумно привязанный к детскому надувному матрасу, – чтобы не скатился в воду. А если скачусь – не утону. Ладно, кабы так. А если лицом в воду? Зато не придется искать с водолазами, видимо рассуждал батя.
Когда не сплю, шарахаюсь туда-сюда, рискуя запнуться о торчащую арматуру и спиннинги. Пока отец догадается, где во тьме вскрикнуло и что булькнуло… Сомы будут рады.
Опять ночь, опять дамба – сидим под звездами, жжем деревянный ящик на холодном бетоне – греемся. Рыбалка не задалась, доедаю прикорм (пшенку).
Ка-ак вдруг ёбнет в кострище! – мы повалились, ящик взмыл ввысь, разбрасывая искры как ракета, с шипением рухнул в воду. На месте кострища вырван кусок бетона с кулак.
«Внутренне напряжение…» – изрек батя, вытряхивая мне из вихров угли и крупу. Как бы он вернул меня домой без глаза или головы? Что бы сказала огорченная мама? А кабы нас обоих этим ящиком наповал?

Или ещё, – ну тут просто уссаться. Тропинка к дамбе идет полем с перелесками, и через глубокую ложбинку, матёро заросшую ивняком.
Около трёх ночи – торопимся застать рассвет и окушков первыми. Самая темень. Ещё немного, и заря займется. Т-и-ишь, – слышно как гудят звезды и бутерброд в животе. Я дремлю и спотыкаюсь, держась за крепкую папкину руку.
Спускаемся в ложбинку под своды ив – выколи глаз. Сучок под ногой – хрясь, и моя ладошка затрещала в тиске отцовской, – с замогильным карканьем снялась стая воронья! Хорошо, дома посетили туалет...
Страшно обругав птиц, батя закурил и сунул «Приму» мне. Я запустил пальцы в пачку. Он спохватился, стукнул по руке. Хули, – закурить от такой прелюдии было в самый раз.
Потому - что в полчетвертого, подъехала к дамбе машина и кто-то невидимый над нашими головами, поспешно скинул в воду длинное, похожее на скатанный ковер. Отец так запечатал мне лицо ладонью, что я тихонько задышал жопой.
Вот так человек любил рыбалку. Так вот, он ее бросил разом.
Однажды отец сказал, что у коллеги Толика нарисовался катер, и они идут «на ту сторону» за большой рыбой: «Толян места знает».
Дядя Толян, Толик, как вспомню, так закуриваю! – наверняка давно зарезан, или взорвался с перегревшимся самогонным аппаратом, – по-другому никак.
Идут с ночевкой, без меня – долго, неизвестно как с погодой, еще простыну, только сопли прошли. Мама молча выслушала, помолилась про себя, и стала собирать детский рюкзачок.
Я ликовал – порулю моторкой, поживу в палатке, пожгу костер, наплету во дворе с три короба.
Июньское утро. Вот она, лодочная станция – дух захватывает как на базе торпедных катеров. Весело хлюпает вода в днища облезлых лодок, аромат бензина, волнение. Тяну неспешно косолапящего батю: «Скорей, скорей! Где наша? Где?».
Вот наша. Вот дядя Толян: в щетине, нос кривоват, роговые очки, с непонимаем смотрит на нас из покачивающейся лодки – тяжело молчит. Папа виновато развел удочками, и уныло потрепал меня по голове: – Толик, баба...

Выгребаем на рейд. Весла убраны, мужики стали дергать за веревку – дрынь, дрынь! О-о, как прекрасно трещит, как дымит и пахнет! Поплыли, то есть пошли.
По левому борту оставляем пляж с редкой россыпью начинающих пенсионерок. Девятый час, из репродукторов «Ягода малина», ещё безлюдно. Бесстыже подоткнув лифчики и трусы, пенсионерки подставляют солнцу зрелые угодья.
На них возбуждаются с лавочек пенсионеры. Один даже в бинокль, – жеребец. А тем, сисястым и деятельным, нужен хуй моложавый, а не лежалый. Да с «Жигулями», с дачей.
Прибавили газу, и пошли курсом на рыбные места, – на другую сторону водохранилища, которое все здесь величают «море» – так широко раскинулось.
Шли часа два. Перекусывали, мужики баловались пивком, я рулил, опасливо выглядывая топляк.
Дошли до мест. Приставали, ставили снасти, опять шли, опять приставали. В полдень, бросили якорь, пообедали на воде, с водочкой. Рыбы нет, но настроение прекрасное.
Так, в приятных хлопотах, незаметно добрались и до ночевки. Ой душевно скажу я вам! Эх сердечно! Это не нынче, – турбаза с удобствами, пруд набитый калиброванным карпом, костер в отведенном месте, уголь, розжиг, и даже шашлык выдадут – сиди, крути шампуры.
Нет. Тут живой трескучий костерок, дым выедающий глаза, да старая палаточка сладко пропахшая рыбой и костром, да приёмничек махонький в кожаном намордничке бренчит с хрипотцой и помехами. По шкале радости – на пять с жирным плюсом.
Наудили конечно за день чутка – вот тебе и уха с пшёнкой, огурцы в хлебных крошках, помятые яйца, злой лук четвертинками, соль в бумажке, водка, шутки-прибаутки. Душевная сердечность. Говорит вам это что-то? А нет, так дальше и не читайте.
Я упросил позволить спать в катере. Мужики с подъебками предложили хорошо подумать, я глупый настоял – комары меня едва не убили.

Утро было прекрасным. Представьте, – поднимаешься в лодке (рожа в комариных отметинах), и как старый моряк ссышь с борта в стайку порскнувших мальков.
Тишь, – слышно как рыщут кровососы, вода едва плещет в бережок, будто ссыт спящий грудничок, из кучки пепла течет очерченный дымок, а из палатки бздёж, храп и перегар, – свежесть необыкновенная! – речная. На еще белесом небе ни облачка. День обещал быть замечательным. И он мог им стать…

Все пошло прахом, когда Толик и отец, решил вдруг искупаться на песчаном пляже, показавшемся в прибрежной зелени по правому борту.
«Оп-па!» – воскликнул Толик, и заложил неожиданный как выстрел вираж.
– Мы куда? – спрашиваю батю.
– Да, искупнёмся...
Я обрадовался, но и удивился, – купались всего час назад, прежде чем отчалили в два пополудни.
Но, видимо с обеденной поллитровки «Русской» их так томило, что Толик дал полный газ, чтоб пулей прорваться к берегу и убрать обороты в последний момент – так горело охолонуть, а заодно поразить манёврами стадо на лугу.
Живых бурёнок видел только в телевизоре, – увлеченный коровами, я не заметил двух кобыл из колхоза неподалёку, греющих на песке белые жопы.

Толик ошибся с глубиной и моментом, – ревущий катер так врубился в песок, что он вышиб башкой плексиглас ветрового стекла, и растянулся на носу, уронив с борта голову и руки. Казалось, лёжа выбирает якорь, или укачало и травит помаленьку.
Отца как куклу швырнуло следом, – тушей он сорвал с крепежа капитанское сиденье, я рухнул на батю, присыпанный снастями и поклажей, – пересрал отчаянно. Страшно взвыв, мотор задрался, едва не вырвав транец.
Коровы с мычанием уходили намётом в сторону колхоза, унося в дойках простоквашу вместо молока, и доиться уже не будут, а чёртовы девки наоборот, – подошли ближе.
Толик живо поднялся, спрыгнул за борт и обратился к любопытным колхозницам:
– К-коровы ваши?
Типа, хули они тут бегают через дорогу, – видишь, чего получилось?
У него был шок. Знаете как, – человеку ногу отрезало, а он ищет – где второй ботинок, что за шутки?
Вот и батя: «Водка, водка, водка…» – талдычил как заводной, и бешено рылся в вещах, позабыв про вверенного ребенка.
– Цела! – заорал он. – Цела! – и счастливый, помахал поллитровками. Расцеловал.
При виде горючки, дуньки заулыбались.
Толик очухался, и решил перед ними играючи спихнуть нас с мели, – как красавец Михалков в «Жестоком романсе», когда подвел под Гузееву телегу.
Он обнял нос лодки, насел – фиг! Девки захихикали, он надавил – лицо налилось кровью, натянулось так, что зенки засобирались на выход. Жаль, образину не могли видеть бабы, – сбежали бы немедля, и все закончилось хорошо, насколько возможно в мужской компании на катере и с водкой.
Моторка не шелохнулась. Гундосо похихикивая в разбитый нос, Толик приказал покинуть судно: «Съебались все!»

Снялись лишь с помощью двух бабских и одной октябрятской силы – так все и перезнакомились.
Можно было перекусить и отдохнуть. Откупорили поллитровку за спасение на водах, – девки были здоровы жрать нахаляву и без умолку ржать.
Папашка мой был сперва скован, – исподтишка косился на меня, пока не въебал третью, – стал беззастенчиво коситься руками на Зину.
Я же, хрустел огурцами с песком, чавкал салом с пряниками, наблюдал разворачивающееся веселье и ждал, – когда чёрт возьми за рыбой? Уже вечером нужно быть дома, а мы не взяли ни хвоста. Не похоже на папу.
Какая там рыба! Раздавив поллитру, было решено ехать кататься. Бабы живо похватали шмотки, и, подсаживаемые Толиком и Витьком (папой) с визгами полезли в посудину.
Я топтался в воде у кормы и наблюдал, как Толик подсаживает Гальку, вцепившись ей в жопу – очки разбиты, нос на бок, скалиться как помешанный, и отвратительно подмигивает отцу. А тот не отстаёт – крутит Зинку за борта.
За погрузкой колхозных жоп, обо мне позабыли!
Я уже готов был разреветься, когда заорав: «Пацана-то!», батя выдернул меня из буруна взбитого «Вихрем», на весу осмотрел мне ножки и опустил в катер. Поехали!

Когда тебе восемь, то в компании пьяных мужиков и посторонних им женщин откровенно тревожно. Хотелось домой к маме, а всё шло наоборот, – к рыбацкому пати…
Накатавшись, нарулившись, щедро облапанные кобылы потребовали отвезти их назад. Я было обрадовался, но на беду показалась уютная бухточка – каменистый бережок, над бережком лес. Толик предложил устроить пикник с музыкой и ухой из… кролика!
Да-да, этот неподражаемый господин зацепил на рыбалку ошкуренный труп животного, чтобы насшибать раков. Нам сказать позабыл.
А теперь, как Акопян, вытащил падаль из рундука, что из шляпы, – жадные халявщицы весело захлопали, батя вылупился как баран. Сейчас я понимаю, что это был фейк – кошка. Потому что, это совершенно в духе Толика и кошки.

Темнело, приемник надрывался до хрипоты, дробно булькало на огне ведро с кошатиной, луком и картошкой, бабы ржали и запросто давали обнимать и тискать, чем вызвали неподдельную радость старших моих товарищей. Водка таяла на глазах. Какой-то пиратский шабаш.
– Па, – говорю отцу, улучив момент, когда под охраной Толика, бабы пошли пожурчать в лес. Они визжали из чащи, словно их щекотал хуем медведь.
– Па, нас же мама ждет.
Па с явным удовольствием прислушался к крикам, и сказал: – Мы же рыбы не наловили, так?
– Так.
– Как же мы вернемся с пустыми руками? Стыдно, брат. И мама не поверит, что были на рыбалке, и в другой раз не пустит. Так? – и фальшиво потрепал меня по голове, а у самого уши загнуты к лесу.
Я согласно кивнул.
– А маме скажем – мотор сломался, чинили. Идет? Оп! – развернул меня и шлепнул под жопу. – Поди, искупайся. Разрешаю.
Ну думаю, спасибо, батя. Ночь, вода холодная, – искупайся. А то что плаваю едва, хрен ты моржовый?! Мандой колхозной завесился от родного дитя.
А у того, настроение самое весёлое, и планы видать такие, что будка сияет, как хромированный Жигулёвский колпак. Но, недолго сиял…
Едва кончилась водка, бабы отложили ложки и потребовали вернуть их назад. А им в ответ смехуёчки: «Мы? Пьяные за руль?! Да как можно, девочки!», и хохочут, дурачки.
Девки вдруг вскочили, и ходу в лес. Бивуак накрыло исключительное ошеломление. Это читалось в вытянувшихся лицах, и онемении.
Первым стряхнул оцепенение Толик. С руганью, пьяно виляя и спотыкаясь, кинулся в погоню.
– Заебись… простонал папа, и со слезами отчаянья в голосе заорал вслед: – Толян!
– Уху ху! – донеслось из лесу. – Я не вижу их! Сюда, Витёк!
Папочка разрывался между мною, и подслеповатым любвеобильным корешем лишь секунду-другую…
– Сиди тут. Я за дядей Зиной. Вишь, заблудился, сука!
Схватив весло, на котором прежде болталось над огнем ведро, умчался, подтягивая трико.
Бросил меня в ночи!
Я подвинул горячую посудину и стал трескать кошатину, прислушиваясь к происходящему свинству.
– Зинка! – донесся из леса папин зычный голос. – Зинка, ау-у!
Крики удалялись все дальше, пока не смолкли совсем. Остался один одинешенек у догорающего костра – страшно. Обнял ведро, – жду. Вскоре они вернулись. Эх и злые. Кинулись унять душеньку, – а водки-то нет.

Тяжеленько им было в тот вечер, понимаю теперь. Утро настало холодное и серое.
Даже не завтракая, в молчании покидали рухлядь в лодку и отчалили. Мамочка наверное уже проснулась и ждет нас румяными пирогами, – топор подрагивает на коленях.
Папа угрюм и курит одну за одной. Погода под стать, – поднялся ветер, начал накрапывать дождик, – нельзя было выходить, но деваться некуда.
Уже через час надели жилеты. Волна шла такая, что подставить ей борт – кильнуться. Катер шел зигзагом, грузно врезаясь в волны. В дыру пробитую Толиком в ветровом стекле заплескивало ведра воды.
Он клацал зубами, отплевывался и рулил, а папа не успевал отчерпывать воду. Драный тент протек – с него лило и лило. Лодку кидало нещадно – было по-настоящему страшно. Заглохни мотор, и всё – нас перевернет – так расходилась стихия.
И он заглох – пёрнул чихнул, смолк. Стал слышен вой ветра, барабанная дробь ливня в тент, плеск воды в лодке.
Тут же развернуло боком и начало так кидать, что я раскорячился как паук и наблюдал почти панику.
Отец кинулся на весла, – выровнять лодку, а весло – одно! Другое проебал в лесу.
Стал остервенело орудовать одним, пытаясь держать нос к волне, но это было невозможно.
Толик кинулся чинить «Вихря». Лило во все щели, и он разрывался между мотором и ведром. Мы уверенно набирали воду и тонули, не дойдя пары километров до лодочной станции.
Катер несомненно затонул бы минут через двадцать, не более, но тут произошло невероятное, – прыгая на волнах, к нам шла сумасшедшая моторка – подошла, кинула конец.
Толик зацепил веревку за носовую утку и жопой вполз назад. Пошли. Толик на руле – батя отчерпывает. Так и вернулись в «порт», натерпевшись страху, – тогда у меня и появилось белое пятно на голове.
Едва втянулись за волнорез, как на корме спасателя появилась мама – бинокль на шее, лицо страшное, она грозила кулаком. Папа присвистнул: «Пиздец, пацаны…Сынок, старик, у нас сломался мотор, запомни! Мотор!»
Не дождавшись нас накануне, мама с рассветом прибежала на лодочную станцию. Выяснила, что мы не возвращались.
Воя и причитая, с развевающимися волосами, вглядывалась она с волнореза в свинцовое, волнующееся море и ходящие там стены дождя – никого! И вот, когда отчаянье настолько захватило её, что она решила утопиться, – увидала нашу лодчонку.
Кинулась к сторожу – у того тоже лодка, и посулив немалые деньги, заставила выйти в море. Сторож денег не взял.
Мы молча отправились под дождем домой – я спал на руках отца. Проспал я часов шестнадцать, потому не видел драмы.
Еще долго дети во дворе игрались блеснами, трещали катушками и путались в леске и ловили бабочек и шмелей косынками. Все это щедро валялось в палисаднике нашей пятиэтажки.

А. Болдырев.

Tags: Пиар-акция, Юмор
Subscribe
promo bull_terier august 26, 2014 11:22 6
Buy for 30 tokens
Опубликовал рассказ, свои идеи и мысли по поводу моих животных. Если я вам надоел своими оленями, вы скажите мне...ну чтоб я знал
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments